scholar_vit (scholar_vit) wrote,
scholar_vit
scholar_vit

Categories:

"Ревизор" в Вашингтоне

Я как-то написал, что собираюсь пойти на "Ревизора" в Шекспировском театре, но боюсь, что действие перенесут в Тимбукту. Так вот, пару недель назад к нам приехал в гости сын, и мы втроем пошли-таки на этот спектакль.

Действие в Тимбукту не перенесли. На сцене были двуглавые орлы, городничего звали Сквозник-Дмухановский, а приезжего - Хлестаков. Но все-таки это была совсем не Россия.

Но по порядку.

Спектакль начался с забавного происшествия. Довольно долго не открывали зал. Потом в фойе вышел режиссер-постановщик спектакля, Майкл Кан - харизматичный и обаятельный пожилой еврей, из тех людей, которые могут в переполненной комнате говорить не повышая голоса, прекрасно зная, что все вокруг замолкнут и прислушаются. Он сказал, что мотор поворотного круга не запускается, его чинят, поэтому начало задерживается. Ещё через пять минут Кан пришел опять и сказал, что мотор все ещё чинят, но дирекция предоставляет всем зрителям по бокалу вина бесплатно - чтоб не скучно было ждать. Стояние в очереди в буфет заняло народ минут на двадцать. Затем двери открылись, а когда публика уселась, на сцену вышел все тот же Кан. Он извинился, сказал, что мотор так и не починили, поэтому круг будут толкать вручную. "У нас нет возможности одеть рабочих сцены в костюмы крепостных, но представьте себе, что это русские крестьяне 19 века", - закончил режиссер. Надо сказать, что этих бурлаков настоявшиеся в фойе зрители встречали аплодисментами. Затем диктор с карикатурным русским акцентом предложил выключить мобильные телефоны - и спектакль начался.

Я подробно рассказал об этом эпизоде, потому что хочу объяснить, что после двух бокалов (перед объявлением Кана мы уже побывали в буфете) я воспринимал происходящее на сцене благодушно, искренне смеялся и хлопал. Как только актеры вышли на сцену, и я увидел Доктора в очках-телескопах, я сразу понял, что будет буффонада - ну и смотрел буффонаду, не ожидая от спектакля ничего другого.

Пьеса была адаптирована для американской сцены Джефри Хатчером. В своей статье Хатчер честно признается, что ни разу не был в России (и, насколько я понял, не знает ни русского языка, ни русской культуры). Однако, продолжает Хатчер, он может понять российскую коррупцию, так как вырос в сельском Огайо, где после каждых выборов шериф с помощниками выкидывали в речку ящики с бюллетенями. В соответствии с этим на сцене была выстроена этакая Россия-на-Миссисипи: двуглавый орел, мундиры - но очень американские характеры, коллизии и шутки. Последние были с некоторой бородой. Смотритель училищ жаловался на то, что учителя с пожизненным контрактом уволить невозможно, даже если его застали в туалете с двумя ученицами, учеником и козлом. Судья рассказывал, как избирался на свою должность двадцать лет назад. Анна Андреевна вспоминает, что воспитывалась в приличном доме, где "была книга, а мама умела художественно свистеть". Марья Антоновна стала типичным американским подростком: со страдальческим "Mom!", демонстративным презрением к миру и ставящими её саму в тупик желаниями (сцены ухаживания Хлестакова за дочерью и женой городничего были поставлены несколько более натуралистично, чем у Гоголя).

Но больше всего от российских отличались даже не шутки и не характеры, а отношения. Ни Хатчер, ни Кан, ни актеры не стали передавать трепета перед начальством. Ни у кого из персонажей язык к гортани при виде вышестоящего не прилипал. Какая-нибудь жена трактирщика вела себя с городничим совершенно независимо: это была именно американская предпринимательница, разговаривающая с американским мэром, а вовсе не российская купчиха перед российским городским головой. То есть было видно, что городничий может наслать на неё санитарного или пожарного инспектора и устроить кучу других неприятностей, но вот посадить без суда и следствия в холодную или там выпороть он никак не может (возможно, поэтому унтер-офицерша в этой постановке была крайне неубедительна - режиссеру пришлось спасать дело шуточками про BDSM). И все остальные - слуги, крепостные, купцы, - были с начальством с российской точки зрения просто невозможно дерзки. Даже Бобчинский с Добчинским разговаривали с Хлестаковым совершенно без почтения в голосе. Возможно, что в американском театре актер просто не может сыграть, а публика понять этого страха перед вышестоящим.

Хлестаков в постановке разительно отличался от гоголевского. Исчезли "простота и чистосердечие", которые Гоголь настоятельно рекомендовал "господину актеру". Этот Хлестаков - позер и фат, начисто лишенный каких либо симпатичных черт (как обаятельнейшему Дереку Смиту удалось это сыграть - для меня загадка). Его письмо Тряпичкину куда грубее оригинала. Интересно, как показано хвастовство персонажа: гоголевский Хлестаков, конечно, выпил, но пьянит его все-таки не алкоголь, а сама обстановка и собственная фантазия. Он, если так можно выразиться, врет совершенно искренне. Хлестакова в спектакле чиновники поят долго и старательно, чтобы заставить разговориться. "Губернская мадера, которая слона повалит с ног" в гоголевском тексте превратилась в длинную сцену, где поднимают тосты за царя и царицу (!), а потом принимаются пить водку из горла. Это, кстати, одна из худших сцен в спектакле: стереотип на стереотипе. В "сцене из русской жизни", кроме водки из горла, присутствует также медведь (в виде шкуры на полу), и для полного счастья не хватает только балалаек.

Гоголевский Хлестаков ухаживает за женой и дочкой городничего просто в силу своего характера, выраженного уже в фамилии (он "ухлестывает" за ними!). Хлестаков в постановке делает это потому, что поспорил с Осипом (!) на деньги, полученные от чиновников и купцов в типично американском пари "double or nothing". Кстати, откуда у Осипа такие деньги?

Надо сказать, что я вовсе не за буквализм в постановке классики. "Осовременивание" пьесы я вовсе не считаю грехом. Наоборот, худшее предательство авторского замысла может быть вызвано чрезмерным пиететом по отношению к его тексту: этот текст писался, чтобы его играли, а не молились на него. Публика во времена классика ещё не знала его шуток; если для того, чтобы пьесу воспринимали "как в первый раз", нужно придумать новые - значит, следует придумать новые. Тем более это касается переводной пьесы: никто не приходит в театр с лингвострановедческим словарем, поэтому все, что делает текст ближе к публике - хорошо, а не плохо.

Разумно, однако, спросить: не потерян ли важный смысл, который закладывал автор? И здесь, на мой взгляд, у буффонады Кана есть немаловажный недостаток.

Синявский-Терц очень хорошо заметил одну особенность пьесы Гоголя, которая делает ещё особенной, не похожей на другие. В "Ревизоре", как известно, нет положительных персонажей (кроме смеха, как утверждал сам Гоголь). Однако ни один из персонажей не отвратителен - наоборот, зритель не может не сочувствовать им всем, пусть взяточникам и обманщикам. В пьесе все - живые люди; Синявский пишет:

[П]ерсонажи комедии Гоголя, будучи до конца отрицательными, тем не менее остаются людьми и в этом качестве возбуждают сочувствие. [...] Как в доме Собакевича каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: "И я тоже Собакевич!", так в "Ревизоре" каждый персонаж мысленно или вслух произносит: "И я - человек!"

Не об этом ли позже спел Окуджава:

Как обаятельны для тех, кто понимает,
Все наши глупости и мелкие злодейства

Примечательно, что и у Окуджавы, и у Гоголя эти "глупости и злодейства" происходят "на фоне Пушкина": Пушкин не только дал Гоголю сюжет, но и недвусмысленно присутствует в пьесе.

И именно сочувствие, сопереживание гоголевским персонажам, ощущение их черт в себе делает возможным пафос заключительных сцен, где "свиные рыла вместо лиц" - это ещё и лица публики. Именно публике бросает городничий знаменитое "Над собой смеетесь!".

В постановке Кана этого сопереживания нет - и именно поэтому заключительные сцены у него не получаются. Да, городничий вспоминает свиные рыла - но в постановке они даны буквально: по ходу действия и Добчинский, и Бобчинский получают дверью по носу, и в заключительной сцене повязки на пострадавших носах делают их лица действительно вполне свиными (гример работал по-американски хорошо). И "над собой смеетесь" превратилась в тусклое "кто смеется громче всех, тот смеется над собой": как легко получить индульгенцию - достаточно смеяться не очень громко!

А как буффонада пьеса была очень хороша. Смешно, весело, живо - пусть даже грубовато. И под пару бокалов хорошо пошло.

Уже возвращаясь домой, мы в машине разговорились о том, как можно было бы сделать Гоголя ближе американской публике. Сын сказал, что осовременивать надо было до конца: действие следовало перенести на американский Юг периода Реконструкции, а Хлестакова сделать заезжим янки, которого приняли за карпетбаггера с большими связями, приехавшего наводить новые порядки. Двойственное отношение американцев к Югу (тут и романтика, и сочувствие, и понимание того, на чем именно держалось южное общество) могло бы сделать пьесу понятной и близкой.

Но это была бы уже совсем другая пьеса.

Tags: gogol, lytdybr, theater
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments